Образ моей бабушки сияет, словно некий сигнальный костер в грозовом прошлом Америки. Она была бутлеггершей в маленьком округе северной части штата Вашингтон. При этом она была привлекательной женщиной почти шести футов ростом, а свои 190 фунтов веса передвигала со значительной важностью, обычной в начале 1900-х годов. Специализировалась она на бурбоне - не слишком изысканном, но желанном тогда, во времена закона Дольшпида, угощении.

Разумеется, Аль Капоне в юбке она не была, но ее бутлеггерский промысел бил в нашем округе, будто рог изобилия. Многие годы весь округ был у бабушки в руках. Каждое утро к ней заходил шериф, дабы сообщить, какова погода, и хорошо ли несутся куры.

Можно себе представить, как она говорит шерифу: "Надеюсь, шериф, ваша матушка скоро поправится. Я сама простудилась на прошлой неделе, и у меня очень болело горло. До сих пор я чихаю. Передайте матушке привет, пусть непременно заходит в гости, когда поправится. Если хотите, можете забрать этот ящик, или я пришлю его вам, когда Джек вернется с машиной.

Нет, не уверена, пойду ли я на бал пожарников, но вы ведь знаете, что сердцем я с ними. Если я не приду, передайте это мальчикам. Нет, я постараюсь придти, но я еще не оправилась от простуды и вечерами неважно себя чувствую".

Бабушка жила в трехэтажном доме, старом еще в те годы. Во дворе росла сильно изувеченная дождем груша. Газона не было.

Изгороди, которая некогда окружала участок, тоже не было, и машины подъезжали прямо к крыльцу. Зимой двор был грязным, а летом становился твердым как камень.

Джек часто обрушивался на двор с ругательствами, словно на живого человека. Тридцать лет он прожил с бабушкой. Моим дедушкой он не был, а был итальянцем, торговцем мелочами, который как-то раз проходил мимо.

Он продавал изображения апельсинов и неугасимого солнца в местах, где люди ели яблоки, и часто шел дождь.

Он зашел к моей бабушке, чтобы что-то ей продать, просто по дороге в Майами, а уже через неделю развозил ее виски. Он остался на тридцать лет, и Флорида обошлась без него.

Джек ненавидел двор перед домом, потому что считал, что тот настроен против него. Красивую лужайку во дворе Джек довел до полного запустения. Он отказался поливать ее и вообще как-нибудь за ней ухаживать.

Теперь земля стала такой жесткой, что летом у него всегда спускали шины. Двор всегда находил какой-нибудь гвоздик, чтобы воткнуть его в покрышку, а зимой, когда шли дожди, машина тонула, исчезая из виду.

Прежде лужайка принадлежала моему дедушке, который провел остаток своей жизни в сумасшедшем доме. Лужайка была его радостью и гордостью и, как говорится, источником сил.

Мой дедушка был малоизвестным Вашингтонским мистиком; в 1911 году он предсказал точную дату грядущей I Мировой войны, 28 июня 1914 года, но это оказалось для него чересчур. Он так никогда и не вкусил плодов своего предвидения; в 1913 году его пришлось упрятать, и он семнадцать лет провел в государственном сумасшедшем доме в полной уверенности, что он ребенок, а на дворе третье мая 1872 года.

Дедушка считал, что ему шесть лет, что стоит пасмурный день, и вот-вот пойдет дождь, а мама печет ему шоколадный торт. Третье мая 1872 года так и продолжалось для дедушки, пока он не умер в 1930 году. Понадобилось 17 лет, чтобы тот шоколадный торт испекся.

У нас была дедушкина фотография. Я очень похож на него. Единственное различие в том, что я ростом более шести футов, а он чуть меньше пяти. У него была смутная идея, что именно малый рост, близость к земле помогут ему предсказать точную дату начала Первой Мировой войны.

Стыдно, что война началась без него. Если бы он только смог придержать наступление детства на годик, подождать этот шоколадный торт, все его мечтания осуществились.

В доме моей бабушки всегда были две пробоины, которые никогда не починили, и вот история первой из них. Каждую осень на дереве во дворе созревали груши, они падали на землю и гнили, а пчелы слетались на них сотнями и кишели там.

Где-то по ходу действия пчелы завели привычку два-три раза в год кусать Джека. Они кусали его в самые недоступные места.

Однажды пчела забралась к нему в бумажник, а он пошел в магазин купить чего-нибудь к обеду, не подозревая о несчастье, притаившемся в кармане.

Он достал бумажник, чтобы заплатить за еду.

- С вас 72 цента, - сказал бакалейщик.

- ААААААААААААААААААААААА, - ответил Джек - пчела ужалила его в мизинец.

Первая большая пробоина появилась в доме из-за другой пчелы, которая села Джеку на сигару, когда он въезжал на машине во двор. Это было в ту богатую грушами осень, когда лопнула биржа.

Пчела ползла по сигаре, а Джек в ужасе глядел на нее. Глаза его сползли к носу, и пчела укусила его в верхнюю губу. В ответ на это он тут же врезался в дом.

С тех пор как Джек запустил к лешему лужайку, и началась та история. Как-то в 1932 году Джек уехал исполнять какое-то бабушкино поручение. А сама она решила вылить старое сусло и поставить новую порцию.

Бабушка надела железнодорожный комбинезон, в котором всегда работала с аппаратом, наполнила тачку суслом и опрокинула его во двор.

У нее было стадо белоснежных гусей, бродивших вокруг дома и живших в гараже, в который не ставили машину с тех пор, как в доме возник Джек.

У Джека было странное убеждение, что машина не должна иметь дома. Думаю, что этому он научился в Старом Свете. Когда я спросил его об этом, ответ был на итальянском, потому что, говоря о гараже, Джек использовал только этот язык. Во всех прочих случаях он обращался к английскому.

Вылив сусло возле грушевого дерева, бабушка вернулась в подвал к дистиллятору, а все гуси собрались вокруг сусла и стали его обсуждать.

Полагаю, они пришли к решению, приемлемому для всех, потому что они стали есть сусло. И по мере насыщения глаза их становились все ярче и ярче, а их голоса, восхвалявшие сусло, звучали громче и громче.

Через некоторое время один гусь воткнул в сусло голову и не смог ее вытащить. Другой гусь дико гоготнул, пытаясь удержаться на одной ноге. Так он простоял около минуты, после чего свалился на собственный хвост.

Бабушка пришла и увидела, как все они вразнобой валяются возле сусла. Казалось, их расстреляли из автомата. С высоты своего великолепия она решила, что все они мертвые.

Сделав такой вывод, она выщипала им все перья, сложила голые тела в тачку и свезла в подвал. Чтобы перевезти всех, она ходила пять раз.

Она сложила их штабелем и стала ждать возвращения Джека, чтобы он устроил гусятину на обед, а оставшееся продал в городе. И пошла вздремнуть.

Гуси проснулись примерно час спустя. У них было жуткое похмелье. Все они как-то бессмысленно поднялись на ноги, и тут один из гусей заметил, что на нем совсем нет перьев. Он возвестил об этом остальных. Они пришли в отчаяние.

Гуськом они вышли из подвала унылой дрожащей группой и стояли возле грушевого дерева, когда Джек въехал во двор.

Вероятно, когда он увидел гусей, в его мозгу всплыло воспоминание о том, как пчела укусила его в губу, потому что он, как безумный, вырвал изо рта сигару и отшвырнул ее как можно дальше. Из-за этого он попал рукой в стекло. Это жест обошелся ему в тридцать два шва.

Гуси продолжали стоять, уставившись на него, словно какая-то идиотская реклама аспирина под грушевым деревом, а Джек в это время врезался в дом во второй и в последний раз в двадцатом веке.

* * *

Первое мое воспоминание в этой жизни относится к бабушкиному двору. Это был не то 1936, не то 1937-й год. Я помню, как мужчина, очевидно, Джек, рубил грушевое дерево и обливал его керосином.

Странно было смотреть, даже для первого в жизни впечатления, как человек льет галлоны за галлонами керосина на дерево, вытянувшееся где-то на тридцать футов по земле, и затем поджигает его; а груши на ветках еще совсем зеленые.

 

 

из сборника "Revenge of The Lawn", 1966

перевод с англ. Ольги Воейковой