Чжуан Чжоу, более известный как Чжуан-цзы (369-286 гг. до н.э.), является, пожалуй, самым великим из ранних даосов. О его жизни нам известно немного. Он был уроженцем маленького государства Мэн на границе нынешних провинций Шаньдун и Хэнань, где и жил жизнью отшельника, но, тем не менее, был известен своими идеями и сочинениями.

Чжуан-цзы удил рыбу в реке, а правитель Чу прислал к нему двух своих сановников с посланием, и в том послании говорилось : "Желаю возложить на Вас бремя государственных дел".
Чжуан-цзы даже удочки из рук не выпустил и головы не повернул, а только сказал в ответ: "Я слыхал, что в Чу есть священная черепаха, которая умерла три тысячи лет тому назад. Правитель завернул ее в тонкий шелк, спрятал в ларец, а ларец тот поставил в своем храме предков. Что бы предпочла эта черепаха: быть мертвой, но чтобы поклонялись ее костям, или быть живой, даже если ей пришлось бы волочить свой хвост по грязи?"
Оба сановника ответили: "Конечно, она предпочла бы быть живой, даже если ей пришлось бы волочить свой хвост по грязи".
- Уходите прочь! - воскликнул Чжуан-цзы. - Я тоже буду волочить хвост по грязи! ("Ши цзи", гл. 63)


Из книги Фэн Ю-Ланя
"Краткая история китайской философии"

by Fung Yu-Lan
"A Short History of Chinese Philosophy
"
Первая глава "Чжуан-цзы" - "Беззаботное скитание" - представляет собой простой текст, полный забавных историй. Его основная мысль в том, что существуют различные степени достижения счастья. Свободное развитие собственной природы может привести к относительному счастью; абсолютное же счастье обретается через глубокое понимание природы вещей.

Относительное счастье относительно потому, что зависимо. Это правда, что каждый счастлив тогда, когда его естественные способности развиты свободно и полностью. Но существует множество путей, мешающих такому развитию. Например, смерть, означающая конец деятельности; болезни, мешающие человеку; старость, приносящая те же трудности. Неудивительно поэтому, что буддисты считают их тремя из четырех человеческих бед, а четвертой - саму жизнь.

В "Чжуан-цзы" много говорится о смерти - величайшем из бедствий, которое может постигнуть человека. Страх смерти и беспокойство по поводу ее прихода - среди главных источников человеческого несчастья... Насколько плакальщики печалятся, настолько они и страдают. Их страдание - "бегство от кары Небес". Навлекаемая на человека чувствами духовная пытка порой гораздо тяжелее физического наказания. Но, опираясь на понимание, человек может ослабить чувства. Например, понимающий человек не будет злиться, если дождь не дает ему выйти на улицу, а ребенок - будет. Ибо человек, обладающий большим знанием, будет испытывать меньше разочарования и раздражения, чем ребенок, начинающий сердиться. Спиноза говорил : "Насколько разум понимает необходимость всех вещей, настолько больше его власть над впечатлениями, настолько меньше он страдает от них".

Понимая природу вещей, мудрец более не обеспокоен изменениями мира. Он не зависит от внешних вещей, и его счастье не ограничивается ими. Можно сказать, что он достиг абсолютного счастья. Такова одна линия даосской мысли, в которой в немалой степени присутствуют пессимизм и отречение. Она говорит о неизбежности естественных процессов и фаталистическом согласии с ней человека.

Однако, существует и другая линия даосской мысли, говорящая об относительности природы вещей и единении человека с космосом. Для достижения такого единения человеку необходимо еще более глубокое знание и понимание, и становящееся результатом счастье действительно является абсолютным, как об этом говорит Чжуан-цзы в "Беззаботном скитании".

В этой главе, после описания счастья большой и маленькой птиц, Чжуан-цзы добавляет, что среди людей был человек по имени Ле-цзы, который умел летать, сидя верхом на ветре. "Среди тех, кто обрел счастье, такой человек - редкость", говорит Чжуан-цзы. - "И хотя он мог обходиться без ходьбы, он не мог обойтись без опоры". Этой опорой был ветер, а раз он зависел от ветра, счастье его было в определенной степени относительным. Затем Чжуан-цзы говорит : "А вот если бы он мог оседлать истину Неба и Земли, править всеми переменами мироздания и странствовать в беспредельном, то не нуждался бы ни в какой опоре. Поэтому говорится, что мудрый человек не имеет ничего своего, божественный человек не имеет заслуг, а духовный человек не имеет имени".

Сказанное здесь Чжуан-цзы относится к человеку, достигшему относительного счастья. Он мудрый, божественный и духовный человек. Он абсолютно счастлив, ибо выходит за пределы обычного разделения вещей. Он также выходит за пределы различия между собой и миром, за пределы разделения на "я" и "не-я". Поэтому он не имеет себя. Он един с Дао. ... Он может править целым миром, но его правление заключается в предоставлении мира самому себе и позволении каждому полностью и свободно следовать своим естественным свойствам. Дао безымянно, и единый с Дао совершенномудрый тоже не имеет имени.

Остается вопрос : как человек может стать таким совершенным ? В "Беззаботном скитании" Чжуан-цзы говорит о двух уровнях счастья, а в главе "Об уравнивании вещей" - о двух уровнях знания. Идеи Чжуан-цзы о знании низшего уровня схожи с так называемыми десятью парадоксами Хуэй Ши.

Будучи ограниченным, мнение людей неизбежно односторонне. Однако большинство людей, не зная, что их мнения основаны на ограниченной точке зрения, непременно считают свои мнения правильными, а мнения других - неправильными. Когда люди утверждают каждый свое в соответствии с собственными односторонними взглядами, невозможно ни прийти к окончательному заключению, ни определить, кто на самом деле прав, а кто - нет.

Пассаж "Предположим, мы затеяли с тобой спор, и ты победил меня..." напоминает манеру аргументации "школы имен". Но если последователи "школы имен" рассуждают так для того, чтобы опровергнуь здравый смысл простых людей, цель главы "Об уравнивании вещей" - опровергнуть саму "школу имен". Ибо эта школа полагала, что доводы могут решить, что является на самом деле правильным, а что - нет.

Чжуан-цзы, напротив, убежден, что все взгляды относительны. "Когда есть жизнь, есть и смерть, а когда есть смерть, есть и жизнь. Когда есть возможное, есть и невозможное, а когда есть невозможное, есть и возможное. Раз есть правильное, есть и неправильное. Раз есть неправильное, есть и правильное". Вещи всегда подвержены изменению и разносторонни. Поэтому об одной и той же вещи может существовать множество взглядов. Раз мы утверждаем так, мы признаем, что существует и высшая точка зрения. Если мы принимаем это допущение, нам не нужно самим решать, что правильно, а что - нет. Довод говорит сам за себя.

Принятие такого допущения является предпосылкой к видению вещей с более высокой точки зрения, или видению вещей "в свете Небес". С точки зрения того, что выходит за пределы ограниченного (Дао), все таково, каково оно есть. Хотя все вещи различаются, они схожи в том, что составляют что-то и хороши для чего-то. "Небо и Земля живут вместе со мной, вся тьма вещей составляет со мной одно". Здесь вновь видна заповедь Хуэй Ши : "Люби все вещи равно, Небо и Земля - одно".

Однако затем Чжуан-цзы говорит следующее : "Коль скоро мы составляем одно, что тут еще можно сказать ? Но уж коли мы заговорили об одном, то можно ли обойтись без слов ? Единое и слова в нем составляют два, а два и одно составляют три. Начиная отсюда, даже искуснейший математик не доберется до конца чисел, что уж говорить об обыкновенном человеке ! Даже идя от несуществующего к существующему, мы должны считать до трех. Что уж говорить, когда мы пойдем от существующего к существующему ! Но не будем делать этого. Будем следовать данному, и не более того". Именно здесь Чжуан-цзы делает шаг вперед по сравнению с Хуэй Ши и начинает обсуждать высшее знание. Это высшее знание есть "знание, которое не является знанием".

То, что является "Одним", нельзя ни обсуждать, ни даже помыслить. Ибо постольку, поскольку о нем размышляют и обсуждают, оно становится чем-то внешним по отношению к размышляющему и говорящему. А раз утрачивается его всеохватывающее единство, оно уже не есть подлинное "Одно". Хуэй Ши говорил : "Величайшее не имеет ничего за пределами себя и называется великим Одним". Этими словами он описывает Одно, но при этом он не осознает тот факт, что если Одно не имеет ничего за пределами себя, о нем нельзя ни помыслить, ни высказаться. Ведь все, о чем можно помыслить и сказать, должно иметь что-то вне себя - как минимум мысль и речь. Даосы же понимали, что "Одно" немыслимо и невыразимо. А значит, они обладали подлинным пониманием "Одного" и сделали шаг вперед по сравнению со "школой имен".

Чжуан-цзы приходит к окончательному разрешению изначального вопроса ранних даосов. Вопрос этот состоит в том, как сохранить жизнь и избежать вреда и опасности. Но для настоящего мудреца это перестает быть проблемой. Как сказано в "Чжуан-цзы" : "Космос - единство всех вещей. Если мы достигнем этого единства, то наше тело будет пыльным и грязным, а жизнь и смерть, конец и начало - не более чем сменой дня и ночи, не могущий потревожить наш внутренний покой. Насколько же менее нас обеспокоят обретение и утраты, счастье и неудача!".Чжуан-цзы разрешает изначальную проблему даосов, просто-напросто устраняя ее. Это действительно философский способ решения проблемы. Философия не дает никакой информации о фактах и не может разрешить проблему конкретным и физическим способом. Она не может помочь человеку продлить жизнь или попрать смерть, равно как и не сделает его богатым. То, что она может сделать - это дать человеку точку зрения, которая позволит ему смотреть на жизнь и смерть, утрату и обретения одинаково. С "практической" точки зрения философия бесполезна, но при этом она дает весьма полезную точку зрения. Пользуясь выражением Чжуан-цзы, это "полезность бесполезного".

 

 

Из книги Е.А.Торчинова "Даосизм" По своему стилю "Чжуан-цзы" резко отличается от "Дао-Дэ цзина". "Дао-Дэ цзин" - текст откровения; он написан безличным языком, это как бы голос самой Пустоты ... Кроме того, "Дао-Дэ цзин" - текст краткий и лаконичный, в нем нет никакого повествовательного элемента.

Напротив, "Чжуан-цзы" - текст, в котором может быть более, чем в каком-либо ином памятнике не только китайской мысли, но и китайской литературы вообще, проявилось личностное начало самого автора. Здесь мы слышим голос самого Чжуан-цзы, слышим выражение его надежд и чаяний, его скорби и муки, его наслаждения вселенским единством, его сарказм и юмор, иронию и веру. Текст написан чрезвычайно ярким, богатым языком и изобилует притчами и эксцентричными образами, сложными метафорами и изысканными сравнениями. Многие его образы и притчи вошли в китайскую литературу ... Поражает в "Чжуан-цзы" и сам образ автора, человека абсолютно свободного и раскованного, чуждого коллективистского фанатизма конфуцианства с его условностями и иерархическими ограничениями. "Я и Дао, я наедине с вечностью и вечным" - вот главный мотив "Чжуан-цзы". И эта замена конфуцианского "мы" даосским "я" очень показательна. Одним словом, "Чжуан-цзы" - не только выдающийся памятник китайской (и прежде всего даосской) философской мысли, но и один из величайших памятников мировой литературы.

Вместе с тем, именно из-за высоких литературных достоинств этого произведения очень трудно излагать учение Чжуан-цзы, ибо оно сопротивляется какому-либо систематическому изложению. Чжуан-цзы никоим образом не системотворец. Скорее, он мыслитель экзистенциального типа и ЭКЗИСТЕНЦИЯ - живое и конкретное существование для него всегда ближе ЭССЕНЦИИ - абстрактно-логической сущности, выпаренной рефлектирующим рассудком из живого потока существования.